Неточные совпадения
Своим пенатам возвращенный,
Владимир Ленский посетил
Соседа памятник смиренный,
И вздох он пеплу посвятил;
И долго сердцу грустно было.
«Poor Yorick! — молвил он уныло, —
Он
на руках меня держал.
Как часто в детстве я
игралЕго Очаковской медалью!
Он Ольгу прочил за меня,
Он говорил: дождусь ли дня?..»
И, полный искренней печалью,
Владимир тут же начертал
Ему надгробный мадригал.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчеты погруженный,
Тупым кием вооруженный,
Он
на бильярде в два шара
Играет с самого утра.
Настанет вечер деревенский:
Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед камином стол накрыт,
Евгений ждет: вот едет Ленский
На тройке чалых лошадей;
Давай обедать поскорей!
Но куклы даже в эти годы
Татьяна в руки не брала;
Про вести города, про моды
Беседы с нею не вела.
И были детские проказы
Ей чужды: страшные рассказы
Зимою в темноте ночей
Пленяли больше сердце ей.
Когда же няня собирала
Для Ольги
на широкий луг
Всех маленьких ее подруг,
Она в горелки не
играла,
Ей скучен был и звонкий смех,
И шум их ветреных утех.
Дни мчались: в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окна, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
Куда по нем свой быстрый бег...
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто
играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился
на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый
сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться
на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Председатель отвечал, что это вздор, и потом вдруг побледнел сам, задав себе вопрос, а что, если души, купленные Чичиковым, в самом деле мертвые? а он допустил совершить
на них крепость да еще сам
сыграл роль поверенного Плюшкина, и дойдет это до сведения генерал-губернатора, что тогда?
Кровь Чичикова, напротив,
играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтоб набросить узду
на все то, что хотело бы выпрыгнуть и погулять
на свободе.
— Как сочинять, когда и без того
на всяком шагу неприятность? — сказал Василий. — Слышал ты, какую без тебя
сыграл с нами штуку Леницын? Захватил пустошь, где у нас празднуют Красную горку.
Главная досада была не
на бал, а
на то, что случилось ему оборваться, что он вдруг показался пред всеми бог знает в каком виде, что
сыграл какую-то странную, двусмысленную роль.
С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был
на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели
играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил.
— Да мало ли для молодого человека! Можно танцевать,
играть на каком-нибудь инструменте… а не то — жениться.
Коцебу, в которой Ролла
играл г. Поплёвин, Кору — девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил
на другую сторону: узнать, нет ли там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось.
А между тем появленье смерти так же было страшно в малом, как страшно оно и в великом человеке: тот, кто еще не так давно ходил, двигался,
играл в вист, подписывал разные бумаги и был так часто виден между чиновников с своими густыми бровями и мигающим глазом, теперь лежал
на столе, левый глаз уже не мигал вовсе, но бровь одна все еще была приподнята с каким-то вопросительным выражением.
«Сем-ка я, — подумал про себя Чичиков, —
сыграю с ним в шашки! В шашки игрывал я недурно, а
на штуки ему здесь трудно подняться».
Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесть именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство человека; что баб, несмотря
на все усилия, он до сих <пор> не мог заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника умела
играть даже
на фортепиано, говорила по-французски и делала книксен.
— Ну, так как же думаешь? — сказал Ноздрев, немного помолчавши. — Не хочешь
играть на души?
На другой день Чичиков отправился
на обед и вечер к полицеймейстеру, где с трех часов после обеда засели в вист и
играли до двух часов ночи.
Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице
на левом фланге; тут же стоял батальон пехоты; офицеры собирались друг у друга поочередно, по вечерам
играли в карты.
Она села против меня тихо и безмолвно и устремила
на меня глаза свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно
играли моею жизнью.
Они пьют — однако не воду, гуляют мало, волочатся только мимоходом; они
играют и жалуются
на скуку.
Они
сыграли на биллиарде и стали пить чай.
Положимте, что так.
Блажен, кто верует, тепло ему
на свете! —
Ах! боже мой! ужли я здесь опять,
В Москве! у вас! да как же вас узнать!
Где время то? где возраст тот невинный,
Когда, бывало, в вечер длинный
Мы с вами явимся, исчезнем тут и там,
Играем и шумим по стульям и столам.
А тут ваш батюшка с мадамой, за пикетом;
Мы в темном уголке, и кажется, что в этом!
Вы помните? вздрогнём, что скрипнет столик,
дверь…
Кто б отгадал,
Что в этих щечках, в этих жилках
Любви еще румянец не
играл!
Охота быть тебе лишь только
на посылках?
(Лезет
на стул, передвигает стрелку, часы бьют и
играют.)
В минуту оделся он; вычернил усы, брови, надел
на темя маленькую темную шапочку, — и никто бы из самых близких к нему козаков не мог узнать его. По виду ему казалось не более тридцати пяти лет. Здоровый румянец
играл на его щеках, и самые рубцы придавали ему что-то повелительное. Одежда, убранная золотом, очень шла к нему.
Разница была только в том, что вместо сидения за указкой и пошлых толков учителя они производили набег
на пяти тысячах коней; вместо луга, где
играют в мяч, у них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей.
А между тем запорожцы, протянув вокруг всего города в два ряда свои телеги, расположились так же, как и
на Сечи, куренями, курили свои люльки, менялись добытым оружием,
играли в чехарду, в чет и нечет и посматривали с убийственным хладнокровием
на город.
— Видишь, и сам не знаешь! А там, подумай: ты будешь жить у кумы моей, благородной женщины, в покое, тихо; никто тебя не тронет; ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно. Посмотри-ка, ведь ты живешь точно
на постоялом дворе, а еще барин, помещик! А там чистота, тишина; есть с кем и слово перемолвить, как соскучишься. Кроме меня, к тебе и ходить никто не будет. Двое ребятишек —
играй с ними, сколько хочешь! Чего тебе? А выгода-то, выгода какая. Ты что здесь платишь?
Он сел и задумался. Много передумал он в эти полтора часа, много изменилось в его мыслях, много он принял новых решений. Наконец он остановился
на том, что сам поедет с поверенным в деревню, но прежде выпросит согласие тетки
на свадьбу, обручится с Ольгой, Ивану Герасимовичу поручит отыскать квартиру и даже займет денег… немного, чтоб свадьбу
сыграть.
Не это, так
играют в дураки, в свои козыри, а по праздникам с гостями в бостон, или раскладывают гран-пасьянс, гадают
на червонного короля да
на трефовую даму, предсказывая марьяж.
После обеда никто и ничто не могло отклонить Обломова от лежанья. Он обыкновенно ложился тут же
на диване
на спину, но только полежать часок. Чтоб он не спал, хозяйка наливала тут же,
на диване, кофе, тут же
играли на ковре дети, и Илья Ильич волей-неволей должен был принимать участие.
Тетка ушла в свою комнату. Ольга долго, задумчиво
играла на фортепьяно, но потом оставила.
Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слезы каплют одна за другой
на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он стал читать «Телемака», как она сама, и
играть с ней в четыре руки.
Куда ни придет, с кем ни сойдется — смотришь, уж овладел,
играет, как будто
на инструменте…
— С квартиры гонят; вообразите — надо съезжать: ломки, возни… подумать страшно! Ведь восемь лет жил
на квартире.
Сыграл со мной штуку хозяин: «Съезжайте, говорит, поскорее».
Мало-помалу впечатление его изгладилось, и он опять с трепетом счастья смотрел
на Ольгу наедине, слушал, с подавленными слезами восторга, ее пение при всех и, приезжая домой, ложился, без ведома Ольги,
на диван, но ложился не спать, не лежать мертвой колодой, а мечтать о ней,
играть мысленно в счастье и волноваться, заглядывая в будущую перспективу своей домашней, мирной жизни, где будет сиять Ольга, — и все засияет около нее.
Праздная дворня сидит у ворот; там слышатся веселые голоса, хохот, балалайка, девки
играют в горелки; кругом его самого резвятся его малютки, лезут к нему
на колени, вешаются ему
на шею; за самоваром сидит… царица всего окружающего, его божество… женщина! жена!
Он охотно останавливал глаза
на ее полной шее и круглых локтях, когда отворялась дверь к ней в комнату, и даже, когда она долго не отворялась, он потихоньку ногой отворял ее сам и шутил с ней,
играл с детьми.
Она смотрит весело; картина ужаса не смутила ее;
на губах ее
играла легкая улыбка.
Не то
на него нападал нервический страх: он пугался окружающей его тишины или просто и сам не знал чего — у него побегут мурашки по телу. Он иногда боязливо косится
на темный угол, ожидая, что воображение
сыграет с ним штуку и покажет сверхъестественное явление.
А иногда он проснется такой бодрый, свежий, веселый; он чувствует: в нем
играет что-то, кипит, точно поселился бесенок какой-нибудь, который так и поддразнивает его то влезть
на крышу, то сесть
на савраску да поскакать в луга, где сено косят, или посидеть
на заборе верхом, или подразнить деревенских собак; или вдруг захочется пуститься бегом по деревне, потом в поле, по буеракам, в березняк, да в три скачка броситься
на дно оврага, или увязаться за мальчишками
играть в снежки, попробовать свои силы.
Она крепко пожимала ему руку и весело, беззаботно смотрела
на него, так явно и открыто наслаждаясь украденным у судьбы мгновением, что ему даже завидно стало, что он не разделяет ее игривого настроения. Как, однако ж, ни был он озабочен, он не мог не забыться
на минуту, увидя лицо ее, лишенное той сосредоточенной мысли, которая
играла ее бровями, вливалась в складку
на лбу; теперь она являлась без этой не раз смущавшей его чудной зрелости в чертах.
Илья Ильич лежал небрежно
на диване,
играя туфлей, ронял ее
на пол, поднимал
на воздух, повертит там, она упадет, он подхватывает с пола ногой… Вошел Захар и стал у дверей.
Она понимала яснее его, что в нем происходит, и потому перевес был
на ее стороне. Она открыто глядела в его душу, видела, как рождалось чувство
на дне его души, как
играло и выходило наружу, видела, что с ним женская хитрость, лукавство, кокетство — орудия Сонечки — были бы лишние, потому что не предстояло борьбы.
От этого он в кругу своих знакомых
играл роль большой сторожевой собаки, которая лает
на всех, не дает никому пошевелиться, но которая в то же время непременно схватит
на лету кусок мяса, откуда и куда бы он ни летел.
В тот год необычайная
Звезда
играла на небе...
У белокурой барыни
Коса, как флаг распущенный,
Играла на ветру…
Краса и гордость русская,
Белели церкви Божии
По горкам, по холмам,
И с ними в славе спорили
Дворянские дома.
Дома с оранжереями,
С китайскими беседками
И с английскими парками;
На каждом флаг
играл,
Играл-манил приветливо,
Гостеприимство русское
И ласку обещал.
Французу не привидится
Во сне, какие праздники,
Не день, не два — по месяцу
Мы задавали тут.
Свои индейки жирные,
Свои наливки сочные,
Свои актеры, музыка,
Прислуги — целый полк!
«Пей, вахлачки, погуливай!»
Не в меру было весело:
У каждого в груди
Играло чувство новое,
Как будто выносила их
Могучая волна
Со дна бездонной пропасти
На свет, где нескончаемый
Им уготован пир!